899171cb     

Снегов Сергей Александрович - Четыре Друга



Сергей СНЕГОВ
ЧЕТЫРЕ ДРУГА
1
Начну с признания: я не принадлежу к числу горячих поклонников
Кондрата Сабурова. И я не был его близким другом, как считают многие.
Больше того, он временами был мне антипатичен. Прекрасная Адель Войцехович
со всей свойственной ей бесцеремонностью убеждала Кондрата - да и меня
самого, - что я ему завидую. Не думаю, что она права. Я не собираюсь ни
обелять себя, ни тем более напяливать на себя ангельские крылышки. Я не
ангел, это бесспорно. Но и не дьявол, каким она меня живописует. Оставляя
в стороне объективную научную ценность моих споров с Кондратом, уверен,
они имели и то немаловажное субъективное значение, что ограничивали его
фантазию. Он заносился, его нужно было одергивать. Когда человек вообразит
себя непогрешимым, ему море по колено. А море топит корабли, на нем
разражаются бури. Здесь главный источник наших разногласий. Я настаиваю на
этом, что бы теперь ни говорили о моем скверном характере Адель и Эдуард,
изменившие Кондрату в труднейший час его изысканий. Трагический финал
экспериментов свидетельствует, что прав был я, требовавший от Кондрата
осмотрительности, а не они, толкавшие его на научные авантюры. И я
оплакивал гибель Кондрата ничуть не меньше, чем те двое. Ибо ушел от
Кондрата, а не предал его. Он мне однажды сказал: "В тебе я уверен,
Мартын, ты не изменишь, изменить может только друг, а какой ты мне друг!"
Так он понимал меня, Кондрат Сабуров, руководитель Лаборатории ротоновой
энергии. И у меня нет причин стыдиться такой оценки.
Именно в таком смысле я и высказался, когда директор Объединенного
института N 18 академик Огюст Ларр и его заместитель Карл-Фридрих Сомов
вызвали меня на собеседование. Я ни одной минуты не сомневался, что будет
не собеседование, а допрос, и не постеснялся довести до их сведения свое
понимание. Хорошо помню, как по-разному они восприняли мой выпад.
Сейчас я формально обязался вести запись всего, что хоть в отдаленной
степени касалось работ в ротоновой лаборатории, и с удовольствием вписываю
в свой отчет и ту беседу с руководителями института, ибо она не в
отдаленной, а в очень близкой степени затрагивала обстоятельства трагедии.
Огюст Ларр вызвал меня в свой роскошный кабинет в полдень. Окна
выходили на южную сторону, и сквозь стекла лилось жаркое солнце. Я не
люблю чрезмерного света и сел к солнцу спиной. Против своего обыкновения,
Ларр сидел за столом. На огромном столе лежала толстая папка с какими-то
бумагами. Я сказал "против обыкновения", потому что почтенный академик
редко обретается в кабинете, его любимое местопребывание - институтские
коридоры, где он прогуливается то с одним, то с другим сотрудником, заводя
бесконечные обсуждения. А если и проникает в свой кабинет, то не сидит, а
прохаживается вдоль окон или стены - длиннющим его ногам, видимо,
противопоказан покой. Сейчас он сидел, и это, не сомневаюсь, должно было
подчеркивать важность разговора. Он положил на стол волосатые, лопатой,
ладони, вытянул ноги под столом и не сводил с меня настороженного, но, в
общем, доброго взгляда - под кустистыми бровями на узком лице,
перегороженном, как барьером, огромным носом, глаза его, ярко-голубые,
посверкивали, как подожженные изнутри. У него, конечно, красочная
физиономия, у нашего прославленного астрофизика Огюста Ларра, в Портретном
зале Академии наук только президент Академии Альберт Боячек может
соперничать с ним в выразительности лица.
А Карл-Фридрих Сомов, заместитель по общим проблемам, сидел у то



Назад